Путь в тысячу миль начинается с первого шага.
~ Конфуций

Меценаты

Страница 178

При всех отличиях лирической исповеди героя Керуака, рассказывающего о своей любви, и резонерствующего героя Достоевского, пересказывающего анекдот из своей жизни, и в той, и другой исповеди есть установка на полную откровенность: «Пусть правда просочится, я начну историю подземных Сан-Франциско», — открывает свою исповедь Перспье (1), причем он верит, что возможно высказать полную правду о себе, тогда как подпольный считает, что это не так, что человек «сам на себя налжет», поэтому, ссылается он на Гейне, «верные автобиографии невозможны» (Д. 5, 122). Исповедь имеет для обоих не только терапевтический эффект. Саморазоблачение причиняет боль, но она приносит наслаждение. Если Лео Перспье и хотел «истерзать себя» (6), то потому, что ощущал свое бессилие измениться и изменить мир. Его тяга к смерти — это не бунт, а признание поражения.

Подпольный человек называет себя антигероем: «…в романе надо героя, а тут нарочно собраны все черты для антигероя, а главное, все это произведет пренеприятное впечатление, потому что мы все отвыкли от жизни, все хромаем, всякий более или менее. Даже до того отвыкли, что чувствуем подчас к настоящей “живой жизни” какое-то омерзение, а потому и теперь не можем, когда напоминают про нее. Ведь мы до того дошли, что настоящую “живую жизнь” чуть не считаем за труд, почти что за службу, и все про себя согласны, что по книжке лучше» (Д. 5, 178). Героя Керуака вряд ли можно назвать антигероем, но некоторыми его чертами, как было показано, он обладает, как и все подземные, само наименование которых очевидно указывает на принадлежность к новому, современному подполью.

Подземный герой Лео Перспье, несомненно, есть американский, «битнический» вариант подпольного человека Достоевского.