Путь в тысячу миль начинается с первого шага.
~ Конфуций

Меценаты

Страница 180

Мотив отца-бродяги, бросившего своего ребенка, звучит и в этом романе Керуака. Как Сал Парадайз думает об отце Дина, бродяге, так и Лео Перспье захвачен тайной жизни отца Марду: «И это твоего отца я видел в серой пустынной земле, поглощенного ночью, — из его соков возникли твои губы, твои глаза, полные страдания и печали, и нам не дано знать ни его имени, ни имени его судьбы?» (21).

Беззащитность Марду, ее уязвимость перед опасностями и злом мира подчеркиваются неоднократным повторением слова «дитя» при ее характеристике: «я была невинное дитя» (24), «нагое дитя» (28), «Марду была совсем как дитя» (81) и т. д. Подобное же использование сравнения с ребенком есть и в «Записках из подполья» (впрочем, как и в других произведениях Достоевского): «Взгляд ее теперь был просящий, мягкий, а вместе с тем доверчивый, ласковый, робкий. Так смотрят дети на тех, кого очень любят и у кого чего-нибудь просят» (Д. 5, 163).

Слушая историю жизни Марду, Перспье поражен звучащим в ней страданием. Именно страдание отличает Марду от других подземных: «…я никогда не слышал подобной истории от подобной души, кроме тех великих людей, которых знавал в юности… <…> …ни одна девчонка ни разу не тронула меня историей духовного страдания, и так прекрасно была видна ее душа, лучистая, как ангел, скитающийся по преисподней, а преисподняя — те же самые улицы, по которым шлялся и я сам» (36). Герой не раз называет свою возлюбленную «бедный, темный ангел» (98). Подобно тому как Раскольников поклонился Соне и «всему страданию человеческому», так и Перспье тронут духовными страданиями Марду.

Тип женщины — кроткой страдалицы, который представлен у Достоевского, близок и Керуаку. Как и у Достоевского, женщина обладает некоей истиной, верой, которая оказывается глубже и человечнее, чем рациональная истина мужчины.