Путь в тысячу миль начинается с первого шага.
~ Конфуций

Меценаты

Страница 188

Джек Дулуоз видит каждого человека как страдающего ребенка: «…рафаэлевская гримаса почти заставляет расплакаться меня, я все понимаю, я страдаю, все мы страдаем, люди умирают у нас на руках, это невыносимо, но надо двигаться дальше, будто ничего такого не происходит, правда?» (170—171). Как и у героя романа Сэлинджера Холдена, страдания людей вызывают у Дулуоза желание защитить их: «…я старый охранитель этого собрания нежных младенцев…» (171). Страдания невинных порождают бунт против мироустройства: «…что это за Бог, который не смог додуматься до справедливости?» (70), «И разве Господь это все? Ведь раз Господь это все, значит, это Господь шлепнул меня? И чего ради? Чтобы я таскал за собой это тело и называл своим?» (283). Вопрос о теодицее, мучавший героев Достоевского, — один из важных в романе Керуака: «…смотри, смотри, они все умрут! <…> Как мог Бог создать мир таким? <…> Не нужен мне от Бога такой мир» (170). Эти слова перекликаются со страстным замечанием Ивана: «Я не Бога не принимаю, …я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» (Д. 14, 214).

Бунт героев — это и романтический бунт, когда герой в богоборчестве уподобляет себя Сатане: «Только Люцифер может быть так жестокосерд, а я и есть Люцифер, и я нежестокосерд, на самом деле место Люцифера на небесах…» (359); это и анархический бунт: «Мы должны вот что: мы должны открыть им глаза, мы должны бомбардировать их! бомбами!..» (182). Слова Рафаэля звучат как пародия. Герои-богоборцы превращаются в шутов, выворачивающих мир наизнанку, исповедь героя становится насмешкой. Этот прием самопародирования, используемый героями-буффонами Достоевского, есть и у Керуака. Зачастую полные боли, и искренней боли, монологи-исповеди заканчиваются насмешкой: «…если бы мои слова разносились на всю Красную площадь! <…> Напечатайте это в “Правде”» (315).