Путь в тысячу миль начинается с первого шага.
~ Конфуций

Меценаты

Страница 192

Тихая грусть у себя дома — вот самое лучшее, что я могу предложить миру в конечном итоге, и поэтому я сказал Ангелам одиночества: “Прощайте. Вот моя новая жизнь”» (366). Взросление означает смирение.

Однако, как и у Достоевского, в романе на ответ существует противоответ, и он звучит наряду с заключительным (но неокончательным) выводом: «…я чувствовал этот чудовищный перелом во всем — во всех безумствах человеческой истории задолго до наших времен, могущих заставить зарыдать Аполлона или Атласа выронить свою ношу… <…> Почему Господь создал это? Или и впрямь существует дьявол, ведущий нас к падению? <…> И мы пали вниз ко всем этим концентрационным лагерям, газовым печам, колючей проволоке, атомным бомбам, телеубийствам, голоду в Боливии, ворам в шелках, ворам в галстуках, ворам в офисах, карточным шулерам, бюрократам, обидам, гневу, смятению, ужасу, ужасным кошмарам, тайным мукам похмелья, раку, язве, удушью, гнойникам, старости, домам престарелых, одышливой плоти, выпадающим зубам, вони, слезам и так далее. Все это пишется кем-то другим — я уж не знаю и как. И как же теперь жить в радости и покое?» (302).

Кроме важных для романа Бит проблем бытия человека в мире, бунта и примирения с действительностью находит развитие и старая идея братства.

Теперь она переосмыслена как романтическая неосуществимая мечта, недостижимый идеал. О «священном золотом братстве» говорят молодые герои романа, еще сохранившие веру в него, такие, как Саймон. Кроме того, предчувствие наступающих времен нового всемирного братства не оставляет и Дулуоза: «Бит в его первоначальном истинном смысле, в смысле занимайся-своим-делом-и-все-тут, видел ту же картину во всех странах Европы и слышал, что то же происходит и в России, и в Корее» (319).