Путь в тысячу миль начинается с первого шага.
~ Конфуций

Меценаты

Страница 75

Но как быть со второй частью: Его нет и не может быть? Ответ на этот вопрос тесно связан с вопросом, который волновал многих героев Достоевского, — о теодицее. Об этом ведут разговор Стофски и Гоббс. Гоббса, подобно Ивану Карамазову, страдание возмущает своей бессмысленностью: «Я не Бога не принимаю, …я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» (Д. 14, 214). Этот же вопрос Гоббс задает Стофски: «Ты говоришь о Боге, и в то же время о любви и страдании. Какая тут связь? Если есть Бог, то почему нет любви? Почему есть страдание? Разве ты не видишь противоречия?» (Х. 68).

Стофски прозревает истину мистически, в этом смысле ему близок мистицизм Блейка, которого он часто цитирует. Первое видение Стофски о том, что Бог есть любовь. Другое откровение приходит во время сна, когда он видит Бога. Ему он переадресовывает вопрос Гоббса о человеческих страданиях: «Мир ужасен. Насилие, нищета, ненависть, войны и безнадежность. Почему Ты ничего не можешь изменить? Знаешь ли Ты, почему люди страдают? Можешь ли Ты помочь им, Господи?» (Х. 246). Так тема страдания входит в книгу. Эта одна из важных тем в творчестве Достоевского долго воспринималась западным, и в том числе американским, сознанием как экзотическая, связанная с восточным христианством и, следовательно, неприемлемая для западного человека. Как известно, Достоевский видел в страдании залог подлинности бытия, он не мог представить полноту счастья без страдания. «Без страдания и не поймешь счастья. Идеал через страдание проходит, как золото через огонь. Царство небесное усилием достигается» (Д. 29, 137—138). Интересно, что идея страдания входит в сознание поколения Бит и обсуждается в романе несколько раз, в том числе в связи с намерением Кристины признаться мужу в измене, а также кажущимся всем странным самоуничижением Вергера.